Понедельник, 19.11.2018, 14:25
Приветствую Вас, Гость
Главная » Статьи » Мои статьи

Мари-Элен Маландран(полный текст в библиотеке)
Мари-Элен Маландран
Тот, кто говорит... Вечное алиби.
 
 
 
Я встретилась с Франсуазой Дольто в последний период ее жизни, когда она уже вышла на пенсию. С 1977 по 1979 год вместе с ней и еще четырьмя людьми  я работала над проектом создания места приема детей/родителей, которое впоследствие получило имя «Зеленый Дом» : на составление и редактирование проекта, поиск средств финансирования и помещения ушло два года.
 
Прошло двадцать два года. И сегодня мне хотелось бы поразмышлять над следующим вопросом: Всю свою жизнь Франсуаза Дольто была захвачена одновременно двумя страстями - психоанализом и воспитанием. Можно ли утверждать, что ей удалось слить их воедино в рамках предложенного диспозитива приема родителей и детей (от рождения до 4 лет)?»
 
Тем, кто не знает, что это такое, я кратко представлю его словами, которые мы написали и распространяли в виде небольшого текста среди приходящих к нам в момент открытия Зеленого Дома -текста лаконичного и ясного в своей простоте и который впеследствие стал отправной точкой для создания подобных мест во Франции и за рубежом: «Это - не ясли, не детский сад, ни группа, где с ставляют детей под присмотром. Это - место слова, моего отдыха, где матери и отцы, дедушки и бабушки, няни и кормилицы принимаются вместе с детьми, о которых они заботятся. Малыши здесь смогут обрести новых друзей. Женщины, еще только ожидающие появление ребенка на свет, вместе со своими сопровождающими или со старшими малышами могут прийти сюда, поскольку появление ребенка - это чрезвычайно важный и зачастую трудный момент для всей семьи. Часы работы : каждый день с 14 до 19 часов, по субботам -с 15 до 18.30 часов.»
 
На данный момент я ограничусь этим, поскольку свою задачу вижу не в представлении того, каким образом этот диспозитив изначально задумывался и создавался нашей командой. То, что мне хотелось бы сделать сейчас, это даже не столько описать его, сколько попытаться показать, каким образом он «откликается» в определенные моменты психического становления ребенка, что в принципе и определяет его сущность.
 
Пятнадцать дней назад, я вместе со своим мужем вернулась из Санкт-Петербурга, где мы работали с молодыми русскими педагогами и психологами, создавшими место приема, которое они назвали «Зеленый остров». Команда восприняла эту идею от «Зеленой дверцы» в Москве, которая в свою очередь поддерживает связи с «Воздушным змеем» в Женеве и «Садом небесной арки» в Армении - местами приема родителей/детей, созданных по типу Зеленого Дома в Париже.
 
 
Мы были чрезвычайно тронуты, увидев, что книги Франсуазы Дольто и Жака Лакана способны подвигнуть команды к работе, в то время как профессионалы, входящие в их число, не являются ни аналитиками, ни людьми, сами прошедшими анализ. Мы также отметили, что эти команды оказываются в затруднении перед вопросом, в чем состоит смысл работы принимающих - они вынуждены больше опираться на корпус теоретических работ из области психоанализа, к тому же их образование - педагогическое и психологическое - в большинстве своем университетское. Более того, если даже ссылки на аналитическую теорию глубинным образом затрагивают работу по концептуализации существа работы в подобных местах приема детей/ родителей, тем не менее места психоанализа и психоаналитика далеки от того, которое они занимают в терапии. Зачастую команды уходят в конфликты, которые возникают вокруг социальной функции каждого, функции, которой они оказываются подчинены. Иными словами говоря, воспитание оказывается отнесенным к ведению тех, кто является не аналитиками (какого бы образования они ни были), «слушание» же- на долю аналитиков. Аналитики и не-аналш ики вместе с тем едины в признании важности функции социализации, выполняемой этими местами приема и поддерживают установление правил, которые упорядочивают в них жизнь". Все без исключения сходятся па важности того, что в Зеленых Домах, с детьми говорят, но во всей неопределенности этого «говорят» и коренится возможное недоразумение тех, кто «оглушает» ребенка словесными извержениями, либо психологизированными конструкциями ею истории.
 
Я же придерживаюсь иной точки зрения. И мне хотелось бы донести до вашего понимания мысль о том, что подобные места находятся в распоряжении детей в особый период их развития, в момент, когда ребенок строит некие теоретические леса-конструкции, то есть в период, когда он развивает свои ранние и неустойчивые теории, подвергающиеся постоянной переработке.
 
Лакан весьма забавно говорил в этом случае «об активности не столько церемонной, сколько церемониальной» . Поддержать этот особый момент, когда ребенок создает свои детские теории и означает ввойти в позицию принимающего - каким-то образом использовать данный диспозитив. В этом случае, речь идет о приеме, который исходит из некоего необходимого для ребенка присутствия в определенный момент его психического структурирования. Для того, чтобы символическое место приема могло получить свою эффективность., недостаточно просто говорить с ребенком, необходимо, чтобы принимающий был способен -восприимчив - к тому, чтобы уловить нечто - что может покажется вам несколько легковесным, но чему я намерена придать смысл по ходу своего выступления. Необходимо, чтобы принимающие понимали болтовню детей, поскольку эта болтовня является для ребенка текстом работы, который должен быть принят здесь и сейчас в момент встречи, не забывая, что нет ничего выходящего за пределы этой болтовни. Эти тексты могут быть даны в мимолетности ляпсуса, падения, руки, которая толкает другого малыша, взгляда, который останавливается на каком-то предмете, слова, которое в необычном своем применении срывается с губ - и все это входит в резонанс с контекстом ребенка.
 
Слово контекст я позаимствовала у Ференци и предлагаю вам его определение таким, каким его дает Мод Маниони : «это коллективный дискурс, поддерживаемый ребенком и родителями»/ Выражения болтовня/no ту сторону болтовни/текст я взяла у Лакана, со страниц, посвященных разбору случая маленького Ганса в Семинаре «Объектное отношение», а именно из главы, названной «Структура мифа в случае фобии маленького Ганса».
 
Для справки, я сообщаю тем, кто может этого не знает, Ганс -настоящее его имя было Герберт Граф - был сыном музыканта Макса Графа, человека, входящего в «круг» Фрейда, то есть посещающего заседания венского психоаналитического общества. Он представил Фрейду свои наблюдения развития сексуальности своего сына, когда ребенку не было еще и трех лет. В четыре же года, у него развилась фобия лошадей.
 
Кем является маленький Ганс для Лакана?
 
В главе, мило озаглавленной «Панталоны матери и несостоятельность отца» он говорит: «Вот болтовня, пятилетнего ребенка от 1 и 2 января 1908 года. Вот, что Ганс выдает неподготовленному читателю. Если же он подготовлен, а особой подготовки ему не требуется, он знает, что эта болтовня представляет некоторый интерес/...) Существует некая связь между этой болтовней и фобией Ганса (...) со всеми теми неприятностями, которые она доставляет мстыгиу.» Но, добавляет он, «если необходимо истолковать эту связь между болтовней и фобией Ганса, не стоит отправляться на поиски чего-то, что лежит вне ее — по ту сторону болтовни - и что никоим образом не представлено нам в наблюдении». Вбивая гвоздь еще глубже, он продолжает: "Я хотел бы, чтобы вы на мгновение отвлеклись от наблюдения. Является ли оно лечением? Я вам такого не говорил, я говорил, что оно, скорее, представляет собой текст, который в нашем аналитическом опыте играет фундаментальную роль, как всякое из великих наблюдений Фрейда.»
 
Я хотела бы связать все эти три понятия с тем, что происходит в Зеленом Доме. Они позволят нам подойти вплотную к тому, что составляет сущность практики, разворачивающейся в этом месте : болтовня ребенка и зачастую - его родителей.
 
 
То, что мне кажется важным в соотнесении с перспективой рассмотрения места приема ребенка, это не столько фобия Ганса, сколько тот способ, которым ребенок ведет свое исследование-переработку, как он следует своим вопросам «со всей строгостью, далее настоятельностью, которая является основной чертой означающего процесса, в том виде, в каком его определил Фрейд - а Фрейд его определил в качестве бессознательного» .
 
Теперь я представлю вам один момент работы, который имел место практически в момент открытия Зеленого Дома. Он позволит, я думаю, показать близость концепций Лакана и Дольто, там где они едины в признании ценности этой болтовни ребенка, по все же с небольшим различием : Лакан использует текст ребенка для прояснения своей доктрины, Дольто же принимает текст ребенка в тот самый момент, когда он его разворачивает со всей «настоятельностью и строгостью», которую Лакан {{приписывает означивающему процессу)). Для Дольто нет необходимости идти по ту сторону болтовни, которая в данный конкретный момент сводится к одному единственному слову.
 
Итак, речь идет о мальчике трех с половиной лет, который заходит в Зеленый Дом вместе со своей мамой. Франсуаза Дольто их принимает. Она наклоняется к ребенку и говорит: «Здравствуй, как тебя зовут?» Мать отвечает: «Вы знаете, он не говорит. Собственно поэтому он не в саду и еще потому что он не ходит на горшок.» В этот момент ребенок трогает бусы на шее Дольто и говорит : «Ружье». Дольто отвечает : «Нет, это не ружье, но если ты говоришь, что это ружье, ты говоришь бесспорно что-то важно для себя.» И она приглашает их войти.
 
Если мы отнесем на долю слова «ружье» некое значащее воздействие, «вводимое ребенком, потому что оно необходимо его психологическому структурированию» , если мы действительно поймем, что, Дольто, говоря ребенку : «Нет, это колье, но если ты говоришь, что это ружье, этим ты говоришь что-то важное для себя», признает ценность им сказанного, то можно ожидать, что ребенок продолжит развитие ассоциативной цепочки, которая будет свидетелем различных этапов его продвижения «сам буквально не зная ничего из того, что он собирается делать (...) для того, чтобы развивая его, прийти к некоему решению которое, в свою очередь, не являясь ни нормативным, ни наилучшим, но безусловно именно тем, результатом которого будет в работе Ганса ни что иное, как разрешение симптома», и что для ребенка в Зеленом Доме даст возможность высказаться.
 
Так, мы смогли увидеть, каким образом этот ребенок смог «схватить» это место, позволившее ему разворачивать дальше свои вопросы. Он подошел в конце концов к тому, чтобы проявить то, где он находился в своей исследовательской активности и манифестировать те болезненные состояния, в которые он был погружен, предпочитая скорее кататься по полу и кричать всем телом, нежели одеть фартучек для игры с водой. В один прекрасный день, я заметила, что такое поведение ребенка случалось только после того, как мать произносила слово «мокрый» : «ты намочишься, если не будешь одевать фартучек», слово, которое явилось рикошетом ее требования не мочить штаны, в то время, как она не имела ничего против того, чтобы ребенок ходил с ней вместе в туалет. Он принимал участие в ритуале ее раздеваний, осуществлении ее функций выделения, в этой «игре в «видеть»- «не видеть»,  но вместе с тем видеть то, что не может быть увиденным,  поскольку не существует, которая разворачивается между Гансом и его матерью)) .
 
Принять слово «ружье», услышать слово «намочишься» как текст -это значит поддержать невысказанное. Это не то же самое - ничего не увидеть в сказанном ребенком или же все отнести на разряд детских нелепостей. Или же ответить как педагог : «Ну, уж нет! Это не ружье, а ты уже видел ружье?» Или же высказать интерпретацию в духе дикого психоанализа: «Ружье - это папа, бусы - это мама.» Или же обратиться к матери не допускающим возражений тоном : «Мадам, вы не должны брать с собой в туалет вашего ребенка!» Или все же оставить открытым ребенку и матери пространство для высказывания : «Нет, это не ружье, но если ты это говоришь, я полагаю, что это означает что-то важное для тебя.»
 
Чтобы принять ребенка, как это делала Франсуаза Дольто, с самого первого момента встречи, необходимо придерживаться убеждения : работало кадщщгумизации..будет проходит вне ведома матери или ребенка, просто потому;что некто третий станет свидетелем, который примет к сведению смещение, происходящее вокруг слова «ружье»... Смешение, из которого с самой первой встречи слышен контекст, который управляет на данный момент тем коллективным дискурсом, который поддерживает мать, ребенок, отец, хотя последний физически и не присутствует.
 
Говоря о своей работе аналитика, работающего с маленькими детьми, Хейтор О'Двайер де Македо пишет, что ему представляется невозможным работать «без интереса к этому измерению, в котором ребенок является симптомом бессознательной игры:по власти котрой находятся его родители   . Он цитирует, ссылаясь на Франсуазу Дольто и Дональда Вудс Винникотта, которые «принимая в рассчет родителей, переделывают реальную и актуальную область сверх-я, которую они конституируют» он подчеркивает, что для него, принятие в рассчет родителей «является необходимым условием для того, чтобы распределение психических сцен произошло заново, вместе с открытием пространства-другого, в котором ребенок мог бы признать себя в качестве субъекта»   .
 
В Зеленом Доме мы открываем это «пространство-другог» и можем уловить результаты этого «нового психического распределени». Действительно, в рамках данного диспозитива, видя развитие ребенка и слушая родителей «иногда очень легко определить функцию каждого действующего лица в том сценарии, который нам представляет. В ином случае мы не можем уловить внутреннюю логику, развиваемую Гансом в течение нескольких месяцев.
 
Чобы продолжить концептуализацию этого особого способа рассмотрения функции приема в Зеленом Доме, я обращусь к примеру работы с маленьким мальчиком, которая проходила в рамках работы сада одного из Центров приюта13 и охватывает период, когда ему было от двух до трех с половиной лет.
 
Я полагаю, что он также хорошо, как и в случае с Гансом, продемонстрирует неумолимую необходимость, с которой субъект обнаруживает настойчивость в разворачивании своих теоретических конструкций.
 
Воспитатели, работавшие в саду, в течение нескольких месяцев, были вынуждены справляться с проявлениями бурного гнева, агрессивного поведения и срывами этого малыша.
 
Вот текст Батиста, в двух с половиной летнем возрасте, текст, который я получала здесь и сейчас каждой нашей встречи вне всякого прочего измерения, которое разворачивалось бы по ту сторону болтовни. В тот день, Батист постучал в дверь моего кабинета. Он уселся в кресло и с серьезным видом произнес:
 
-     Я хотел бы, чтобы ты сделала мне папу!
Несколько озадаченная, я спросила :
 
Это как, Батист, сделать тебе папу?
 
Ну, - сказал он. - Ты сделаешь меня большим!
 
-     И как же я тебя сделаю большим?
 
Ну, ты сделаешь так, чтобы у меня больше не было подгузников. Я вняла его просьбе, и он вышел из моего кабинета стихим вздохом. Через два дня, практически в то же самое время, я услышала стук в дверь, это вновь был Батист. Он занял свое место в кресле. - слишком большом для него и потребовал :
 
-     Я хотел бы, чтобы ты сделала для меня папу.
 
Я подумала, что не знаю, как довести его до конца его вопроса, и начала как и в первый раз :
 
-          Это как - сделать тебе папу?
 
-          Ну, откликнулся он, - Ты сделаешь меня большим.
 
'"' Центры, в которых живут неблагополучные слои населения, при которых обычно есть сады.
 
 
-     Но что такое быть большим, по-твоему?
 
Ну, ты сделаешь так, чтобы у меня больше не было подгузников. Воцарилось долгое молчание, казалось, он «завис» над следующим своим вопросом, я же оставалась подвешена его ожиданием в полном отсуствии вопросов. Моя мысль крутилась вокруг многих мелких моментов работы с этим ребенком.
 
Что ожидает он от меня, ведь его просьба помочь ему не ходить с
 
подгузниками уже была принята мною?
 
-          Что он хотел мне сказать, требуя сделать папу для него? Мысль, что что-то могло разыгрываться между просьбой и желанием подтолкнула меня к следующей формулировке:
 
-          Батист, что такое папа для тебя?
 
Его лицо округлилось и просветлело, он озарил весь кабинет своей радостной улыбкой и быстро ответил :
 
-     «Папа, это тот, кто говорит.»
 
Затем он поднялся, сказал мне спасибо и вы;пел из кабинета, держась очень прямо. Можно было сказать, что он буквально на глазах вырос на несколько сантиметров.
 
На следующий день он объявил воспитателям, что ему больше не нужны подгузники. Он перестал писаться как по ночам, так и днем. В это же время он заявил своей маме, что будет спать от нее отдельно, в своей собственной кровати. Его законные требования - став опрятным он отказывался спать с матерью - породили тревогу у нее и она вся в слезах пришла в сад с жалобами на сына. Мы оказались в символической интерпозиции между матерью и ребенком в конкретный момент структурирования его половой идентичности.
 
Просьба Батиста, чтобы я сделала для него лапу иллюстрирует свидетельство, подобное тому . которую Лакан подмечает в работе-разработке маленького Ганса.
 
Ганс, говорит он, « смог бы войти в плот обусловленный Законом порядок, только в том случае, если перед ним - хотя бы на мгновение -существовал реальный партнер (...) кто-нибудь, кто ему отвечал » 4 Именно исходя из этого свидетельства Лакан - используя то, что разыгрывается в воображаемой драме - выводит свое понятие символического отца - «того, кого нигде нет и кто нигде своего присуствия не обнаруживает». Он проясняет то, что в случае Батиста разыгрывалось им, когда он появился на пороге моего кабинета со своей просьбой : «и это не случайно, говорит он, что требуемое измерение абсолютной инаковости, измерение того, кто обладает властью и кто, отвечая за все, ни в какой конкретный диалог не вступает.  Оно воплощено в реальных персонажах, но эти реальные персонажи сами оказываются всегда зависимы от чего-то, что представляется в конечном счете в качестве вечного алиби.
 
 
Мне показалось интересным привести в качестве иллюстрации к словам Лакана этот момент работы с Батистом, поскольку я получила привелегию, дарованную мне этим ребенком, занять место, которое сделало ощутимым это необходимое измерение абсолютной инаковости, место вечного алиби, которое он мне дал занять.
 
Весьма примечательно было следить за следующими этапами его исследования-разработки. В 19 часов следующего дня, когда его мама пришла за ним в сад, чтобы отвести его к себе - в их комнаты - он бросился к ней навстречу сияющий. В самое ухо он сказал ей: «Мари-Элен, она меня била.» Сраженная гневом матери, я па несколько секунд застыла в изумлении, но перед лицом доверчивого ожидания ребенка, я собралась с духом и не позволила себе пуститься в «наступление», испрашивая у него, к примеру : - когда же я тебя била? Или же более жестко : - Батист, ты говоришь неправду, и ты прекрасно знаешь, что я тебя не была.
 
Я должна была ответить на действие, которое происходило, но не обязательно в той форме, в какой оно заявлялось и которое было необходимо для его «разработки» в данный момент. Совладав с собою, спокойно я заметила «действительно, сегодня после обеда я заметила Батисту, что он своим поведением мешает занятиям группе, которые вела наша стажерка, и я попросила его выйти из комнаты, что он и сделал, взяв меня за руку.»
 
Мне удалось заметить по удовлетворенному виду Батиста, что мы говорим об одних и тех же вещах и что именно это он перевел в фантазм «быть побитым мною».
 
В этот момент, ребенок отводил мне уже другое место, которое последовательно вписывалось в его требование сделать папу для него. Я с легкостью могла бы не придать значения тому, что случилось в коридоре, в рутине повседневной жизни сада.
 
Я возвращаюсь к рассуждениям Лакана, следующему тексту Ганса, с тем, чтобы прочитать текст Батиста. Мне хотелось бы отметить -подчеркнуть - это место, которое отвел мне Батист, в момент, когда он появился на пороге моего кабинета. Мне кажется, это место схоже с тем, которое необходимо удерживать принимающему в Зеленом Доме.
 
Изначально, Лакан, представляя Фрейда в качестве аналитика маленького Ганса, делает следующий комментарий . «Если мы хотим разобраться в этом наблюдении, мы должны увидеть, что он несет с собой нечто абсолютно исключительное, выделяющее его среди всех прочих наблюдений детей. Ситуация развивается таким образом, что различие между воображаемым и символическим отцом предстает там наиболее очевидным образом. Именно этому мы обязаны отсуствием феномена переноса, например, и далее феномена повторения, и именно поэтому мы имеем доступ к чистому состоянию функционирования фантазмов.
 
 
Если мы впишем исследование Ганса в преспективу лечения, то мы как и Лакан без сомнения сможем заметить, «.что есть что-то абсолютно исключительное в этом анализе ребенка.»
 
Если мы совместим тексты Ганса и Батиста, мы увидим, каким образом, эта идея Лакана состоящая в том, что Фрейд занимает позицию символического отца, прояснит то место, которое Батист даровал мне, придя с просьбой сделать пану для него. В развитии последовательности этой работы с ребенком, абсолютно отсутсл вует феномены трансфера и повторения. Мы также обнаруживаем чистое функционирование фантазмов - для Батиста проявляющееся в конституировании второго момента фантазма, которое подмечал Фрейд в лечении взрослых -возникающий только в анализе, поскольку никогда не может быть отыскан в памяти   .
 
Шесть месяцев спустя, функционирование отцовской метафоры что-то произвело для него, и он показал матери, что это что-то не может не произвести изменений для символического универсума, который они разделяют. В день его трехлетия, в тот самый момент, когда он собирался задуть свои три свечки, она склонилась к нему, чтобы поцеловать его в губы и встретила его руку, которую он положил ей на губы, запрещая ей это сделать, что могло означать «я не хочу больше твоих губ на моих». Мать уязвленная этим, покраснев пробормотала : «Так вот растишь-растишь ребенка и вот что получаешь в качестве благодарности.»
 
Начиная с этого момента, Батист начал выражать сожаление по поводу отсутствия отца и с резкостью вопрошать о нем у матери. День за днем он задавал матери вопрос за вопросом, стремясь узнать имя отца, требуя его фотографию, с тем, чтобы подтвердить свой единственный ответ : этот человек не оставил в его памяти никакого следа.
 
Можно было лишь догадываться о боли, таящейся за его молчанием, таящейся до норы до времени - месяц спустя она начала проявляться в агрессивности. Однажды днем, он сильно и внезапно толкнул одного малыша, который проезжал перед ним на велосипеде. После сетований и ворчания присутствующих взрослых, наш стажер нашел его забившимся в дальний угод Сада и подошел к нему с вопросом: - Почему ты толкнул Джамеля, ведь он же твой друг? И получил в качестве ответа ответ ребенка - «Да, он мой друг, у моей мамы тоже есть друг в постели - но я у меня никогда не было папы, а у Джамеля есть.»
 
Два месяца спустя, когда я отвозила Батиста с его маленьким приятелем (тем же самым) в школу они захотели узнать, как появляются дети и я принялась рассказывать : «В один прекрасный день вы тоже станете папами, если у вас будет сын или дочь.» Маленький приятель со свойственной детям жестокостью в этот момент выпалил : «А у Батиста нет папы.» Батист поставленный в тупик, вдохнул поглубже, слезы
 
Фрейд, говорит о трех моментах фантазма : отец бьет ребенка, которого я ненавижу - отец бьет меня - человек встает на место огиа, который бьс. мальчиков. «Ребенка бьют» (1919) в "Nevrose, psychose et perversion" PUF, Paris, 1973 показались на его глазах, но мгновение спустя, собравшись, он смело ответствовал : «Ты не понял, что сказала Мари- Элен, у меня есть папа, потому что я сын».
 
Батист, когда он постучал в мою дверь тремя ударами своего внутреннего театра, не ожидал какого-либо высказывания с моей стороны, он шел открыть для себя пространство высказывания, в котором мне отведено было некоторое место - и оч просил лишь ответить за пего.
 
Отвечать за то место, которое субъект, даже такой маленький, вам отводит - принимая его, а не назначая самого себя на это место - именно поэтому я отвергаю мысль о разведении– «приема» и «слушания» в подобных местах. Диспозитив Зепного Дома допускает, чтобы существовали некие заранее положенные запреты, но прием болтовни ребенка словом, которое именует, позволяет, чтобы запрет производился - из сказанного между двумя существами. И в этом состоит двойная функция приема.
 
Ежедневная смена команды принимающих 
в таком случа
Категория: Мои статьи | Добавил: lenys111 (20.03.2010)
Просмотров: 1885 | Теги: Мари-Элен Маландран, Дольто, Зеленый дом, Вечное алиби, принимающие | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]